?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Часть 1

Новый человек

СК: А дальше возникла, когда я понял, что этот коллектив настоящий и хороший, я вдруг подумал: а что значит-то коммунизм для меня? Это — новый человек. А что такое — новый человек? Это вот Unio Mentalis — новая ментальность — латинский термин. Когда человек может, например, заниматься одновременно и наукой, и культурой; человек ренессансного типа.

Не зря Луначарский безумно много занимался Ренессансом, возрожденческим человеком, Леонардо да Винчи, этой широтой и все прочее.

И мы стали двигаться в эту сторону.

Я — театральный режиссер, который пятьдесят лет ставит спектакли. Я ненавижу самодеятельность. Я не понимаю, что это такое. Так вот, я могу сказать, что те спектакли, которые я поставил здесь с ребятами это — новый тип искусства, но это не самодеятельность. Они качественно играют. Я создал новую студию при театре «На досках». С хорошими продуктами. Мы поставили стенограмму XV партийной конференции. Это — первый пример, когда речи крупнейших деятелей звучат один к одному с трибуны. И это захватывает, хотя это — огромные тексты. Их надо уметь читать. Это — большое дело.

ЭЖ: А почему важна именно эта конференция?

СК: Эта конференция? Потому что там было принято решение о построении социализма в отдельно взятой стране. То есть русское начало сошлось с коммунистическим. Но я не об этом говорю. Вот где-нибудь в Гарварде, в Оксфорде люди читают длинные речи. Учащиеся, да? «Когда же, наконец, перестанешь ты, Катилина, злоупотреблять нашим терпением?» ― речь Цицерона «O tempоra! o mores!» («О времена! О нравы!»). И задаются эти речи — Цицерона, Джорджа Вашингтона, и так далее. А почему нельзя издавать речи советских деятелей? Или адвокатов досоветской эпохи? У нас не так широко существовала культура дискуссии, как где-нибудь в Сорбонне в XI — XII веках, но есть блестящие примеры. Переписка Курбского и Ивана Грозного. Почему ее нельзя поставить? Ведь никто уже не верит интерпретациям, и никто не будет читать оригинальный документ. А слушать — будут. Еще можно вернуть историю.

Но одновременно мы занимаемся — я всегда занимался символами, символическим театром. И это все находит глубокий отклик.

Значит, они могут одновременно писать качественные научные работы по самым важным темам и заниматься искусством. Мы проводили здесь концерт, тут были виртуозные номера, и не было ни одного фальшивого. Концерт после Школы.

Люди жадно хотят учиться. Сформирована была школа, которая назвала себя «Школа высших смыслов». Это, в сущности, наш центр подготовки. Но это — вот сейчас говорят о гибридной войне, единственное место, где вопрос о гибридной войне обсуждается всерьез на уровне подготовки — здесь. Культурная война, социальная война, информационно-психологическая война, концептуальная война, идеологическая война — вот все эти — это soft power называется, мягкая сила. Всё это есть то, что мы преподаем. И люди безумно жадно учатся, и ты видишь очень быстрый рост.

ЭЖ: То есть, это социология, политология...

СК: Социология сама по себе и все это — предметные базы. Знаете, экономика — это когда есть рынок, и люди выигрывают, когда они дают более низкие цены. А экономическая война — это когда взрывают трубопроводы. И оказывается, что выигрывает кто-нибудь. Финансовая война и финансы — это разные вещи. Если у тебя нет предметной подготовки, то ты не сможешь заниматься следующим этапом. Но предметной подготовки мало — нужна методологическая подготовка. Мы соединяем предметную с методологической и готовим людей трансдисциплинарно. Когда-то я очень подробно говорил с господином Райхманом, руководителем трансдисциплинарного колледжа в Герцелии. Вот мы обсуждали, что такое — трансдисциплинарное преподавание. Так вот здесь оно осуществляется гораздо шире, чем в Герцелии. А это для нас и есть — коммунизм. Коммунизм — это новый человек.

ЭЖ: Ну, допустим, люди пришли в Школу. Вот началась лекция. О чем она? Чтобы было понятно, более детально.

СК: Ну, вот семейное право. Семейное право — это основы и азы, которые все должны знать. Законодательство, история семейных отношений. Патриархат, матриархат, традиционная семья в традиционном обществе. Русская семья в домострое. Говорят, плохо. Ну почему — плохо? Это была определенная эпоха вписанности в общину. Семья постмодернистская, городская, нуклеарная, как ее называют. Тем не менее, там по-прежнему: патриархальная, права женщин и мужчин в разные эпохи в разных обществах, современная семья, и пост-семья. То, что сейчас навязывают на Западе вот с этой ювенальной юстицией и так далее. Это — история семейных отношений и семейное право.

Самая прочная семья была в Советском Союзе. Смысл заключается в том, что, за нарушение семейного правильного существования могли исключить из партии. Хорошо это было или плохо — я не буду говорить. Но только так не делают люди, которые хотят разрушить семью. И в буржуазном обществе классическом была очень прочная семья.

А сейчас идет разрушение. Это не просто постмодернизм, это постчеловек, постгуманизм, постсемья.

Вот защита семейных ценностей, да? Говорят, что это защита чего-то такого сугубо консервативного. С моей точки зрения, это защита человека как такового. Ведь вопрос не в том, насколько плох капитализм в основе которого лежит семья, частная собственность и государство. Вопрос в том, что этот капитализм может быть не самым худшим из того, что может сложиться в виде уклада. А может, уклад посткапиталистический ещё хуже капиталистического. При капитализме сохранялось нечто человеческое, сохранялась какая-то социальность. Внутри этой социальности была семья как ячейка общества. А что такое нынешнее разрушение семьи? Это разрушение общества, а если человек — это существо общественное, то это разрушение человека. Это гораздо более глубокое посягновение на человека, чем при капитализме. Значит, этот новый грядущий посткапиталистический уклад разрушает семью, разрушает общество и разрушает человека. Значит, ещё гораздо более античеловечен, чем уклад предыдущий.

Когда люди уже понимают, как устроено семейное право, как построилась семья, какова история, какова норма, ты говоришь о том, что такое патология и спрашиваешь: «А кто эту патологию организует?»

Дальше начинается субъектология. То есть какие субъекты целенаправленно действуют на то, чтобы, так сказать, эта семейная политика куда-то сдвинулась в какую-то сторону. Это же не делается само собой. В Америке в пятидесятые годы было уголовное наказание за перверсии, и жесткое отношение, и абсолютно пуританская реальность. А в семидесятые годы — уже было прямо противоположное. Что изменилось за двадцать пять лет? Как оно может измениться само? Это кто-то менял. Были цели и все прочее. И это называется — субъектология. Кто субъекты ведения этой войны? Как выглядят структуры, цели, что именно говорится — чтобы в этом не было конспирологии, то есть единой теории заговора, неважно там, «злых сил», а чтобы это была конкретика предельная.

А дальше ты преподаешь то же самое в финансовой сфере. Или в сфере разрушения каких-нибудь социальных норм.

Значит, ты рассматриваешь, что такое современность, досовременность, постсовременность, читаешь им Фукуяму, оппонентов Фукуямы, Хантингтона. Они жадно слушают.

Не буду скрывать — приходится осуществлять ликбез. Читаешь: «А вслед за ним, как бури шум, другой от нас умчался гений, другой властитель наших дум». Спрашиваешь: кто это такой? Байрон — отвечают далеко не все. Значит, глубочайший предметный ликбез, экзамены — они должны быть образованными людьми.

ЭЖ: То есть они в конце Школы сдают экзамены?

СК: Да, конечно, они сдают экзамены. Мы с них строго спрашиваем. Другое дело, что мы не выгоняем тех, кто провалили экзамены. Мы убеждаем их сдавать еще и еще раз. Но мы стремимся к тому, чтобы люди реально овладели и предметами, и методологией, и чтобы они стали интеллектуалами. И я хочу, чтобы здесь, на этом месте, был создан некий интеллектуальный центр, который что-то даст России. Что именно он ей даст, не будем загадывать. Тут желание одно, а способность нечто осуществить — другое. Но я твердо уверен, что этот интеллектуальный центр будет реально приносить нечто России, что он будет большим фактором общественной жизни нашего отечества. И ради этого все это делается.

Быт, принципы коллективного существования

СК: Руины восстановлены уже на семьдесят пять процентов. Люди живут в современных условиях. У них прекрасные септики, центральное отопление, все остальное. Да, это такая строгая аскетичная ситуация. Но это не ситуация такой — гетто — общины пониженного уровня быта и все прочее.

Великолепная столовая. Специально за этим следили. Строгая, простая, но с супергигиеническими нормами. Быт организован строго. Я это все называю аристократическим аскетизмом.

Стараемся много заниматься спортом. У меня на памяти такой американский стиль, он назывался Yuppie — young professional intellectuals. Он был скучноватый, но зато ребята все-таки бросили вызов хиппи и всему прочему. Они слушали только симфоническую музыку, много бегали, читали классическую литературу, ну и вообще, большую литературу. Решали математические уравнения, и все прочее. К сожалению, это ничего особенно не дало, а как-то так рассыпалось постепенно, но мне кажется, что если сейчас не заниматься интеллектуальными молодежными стилями, то все заполонят деструктивные стили. Как суицидальные и аморальные, так и просто слишком примитивные.

ЭЖ: Вот, собственно говоря, вы почти и ответили на мой вопрос, который я еще не успела задать — если просто собрать людей и сказать: давайте теперь будем жить общежитием — тут и воздух свежий, и заняться есть чем, и время экономите — есть такая идея молодежных поселений — ведь это очень быстро придет...

СК: О, это через полгода будет поножовщина!

ЭЖ: Понятно, то есть, основной цемент этой коммуны, этого общежития это смысл?

СК: Смысл, смысл, преобразующий смысл.

Понимаете, меня как-то Бог миловал от философского факультета МГУ или от каких-нибудь других рафинированных учебных заведений, в которых, в основном, производят интеллектуальный продукт.

Я оказался в геологоразведочном институте, и я счастлив, что я там оказался. Это самое большое счастье в моей жизни. Почему я там оказался — отдельный вопрос. Родители мои были гуманитариями, и мне не хотелось, чтобы я шел по стопам родителей, в каком-то смысле, пользуясь их положением. Это был один мотив. Сами родители боялись, потому что они понимали, что я такой человек, свободно мыслящий, в условиях советских. Может оказаться, что если я окажусь на философском факультете или где-нибудь еще, то начну говорить такие вещи, за которые меня посадят. Друг у меня, ближайший, на всю жизнь оставшийся, хотел заниматься экстремальным туризмом, но вовсе не хотел заниматься гуманитарной сферой. И, вместе с тем, я не хотел идти в технический ВУЗ. Много было разных причин, в силу которых я оказался в Московском геологоразведочном институте, но вот это стало главным счастьем моей жизни. Потому что я там обрел и жену, и друзей, которые сложили театр, мой научный коллектив, и какой-то опыт человеческий того, что значит жить вместе, что значит выживать в сложнейших экстремальных условиях. Что такое зимовки, что такое партии в отдаленных регионах. Как надо складывать общности. Можно сложить такую общность, что будет настоящее братство человеческое. А можно доиграться до такой свары, что живыми не уйдешь из каких-нибудь отдаленных мест.

Тут есть, конечно, элементарные вещи. Абсолютно. Например, сухой закон. Если нет сухого закона или нет жесточайшего соблюдения классических моральных норм жизни (да и это может быть погружено в какую-то легкомысленность, так сказать, в сочетание такой свободы нравов и потребление спиртных напитков), то все рухнет мгновенно. Без сухого закона и строжайших моральных норм ничего не может быть, но это же только начало.

С моей точки зрения, главное — это жизнеобразующий смысл, такой смысл, который в состоянии творить реальные формы жизни и который разделяют все, кто живут вместе. Этот смысл должны разделять все. Это первое.

И второе: этот смысл не должен витать где-то в облаках, он должен иметь способность творить жизнь по-настоящему, создавать нормы этой жизни, создавать каналы коммуникации между людьми.

Постсовременный человек или нынешний человек, постмодернистский, назовите его как угодно, он вообще не понимает, что такое взаимодействие с другими людьми. Он лишен основ этого взаимодействия, лишен социального опыта, или, как скажут, социального капитала. Он не понимает, что такое это взаимодействие, он никогда не строил его. Он никогда не был ни в пионерском отряде, как бы этот отряд не назывался: пионерским или как-нибудь иначе, у него нет этих форм коллективной жизни. Он не знает, что такое студенческие отряды, как мы знали.

И, конечно, он не знает, что такое экспедиции, вот такие общности, что мы создавали в местах, удаленных от центров жизни, так сказать, в экстремальных условиях. Он этого всего не понимает. У него все виртуально, всё вообще, поэтому он тут же рушится, как только начинает вступать на реальной почве в реальные отношения с другими людьми, и, чтобы он не рухнул, нужна поддержка, и он твердо должен знать, что он хотя бы на этот общий смысл может опереться.

Люди хотят меняться, это очень крупный мотив — они приезжают за тем, чтобы меняться. Они, прошу прощения за пафос, хотят восходить. Хотят не только иметь другую компетенцию, как теперь принято говорить, другие знания, другой культурный, гуманитарный, общий научный потенциал, они хотят еще и быть другими, они хотят быть сильнее, они хотят иметь другую способность взаимодействовать со своими братьями — они много чего хотят.

И вот это соборное начало — это забытое русскими, но очень легко вспоминаемое чувство общинности в лучшем смысле этого слова, чувство братства, опирающегося на идею совместного восхождения, соборного восхождения. Вот если оно ложится в фундамент жизни — тогда люди не разбегаются, не ссорятся, не деградируют, не впадают в депрессию. Тогда они действительно живут и восходят.

Есть люди светские, есть люди достаточно глубоко религиозные — они живут вместе. Почему? Потому что внутри представления о коммунистической жизни есть место и светскому, и религиозному началу. С моей точки зрения, огромного ошибкой коммунистов было то, как они навязывали этот самый научный атеизм, тем более, что сейчас этот научный атеизм уже противоречит самому представлению о науке, о мироздании. Когда начинается разговор о четвертом пространственном измерении — извините, где в этом разговоре место научному атеизму? Жизнь оказалась сложнее, чем этот атеизм, а этот атеизм стал своего рода верой, причем достаточно такой заскорузлой.

Так вот, люди живут вместе. Но почему они способны так жить вместе? Потому что есть вера в то, что человек может не обосабливаться, а протягивать руку другим, испытывать счастье от того, что он так двигается и именно в этой братской общности может обретать силу по-настоящему. И тут вопрос-то простой: если коммунизм на что-то налетел и обо что-то разбился, то главное тут не американский империализм, не злые силы разного рода и не заговоры, а человек, сам человек. Если этот человек может только обособиться, если внутри этого обособления он может только вести войну всех против всех, если на этой основе он рано или поздно сам теряет силу, а ищет какого-нибудь вожака, то какой коммунизм? Это сначала либерализм, потом фашизм.

Вопрос о человеке: верим ли мы в то, что человек может жить, не обосабливаясь, не сталкиваясь с другими в конфликтах, источником которого является это обособление — это «мое». И что внутри этого братского единства он может обретать силу, настоящую силу. Духовную силу, какой-то другой человеческий резервный потенциал, другую энергетику человеческую. Другое ощущение полноты жизни и ее счастья. Если мы в это верим — мы верим в коммунизм.

Но тогда мало веры — покажите, что это может быть. Покажите, что человек не фатален. Что нет этого фатума, связанного с тем, что он, не знаю, как протестанты говорят, греховен; кто-то говорит — зверь по своей натуре, и что рано или поздно все разобьется об это «мое, мое, мое». Покажите, что вы можете жить иначе, прямо здесь и сейчас. И, в сущности, мы этим и занимаемся.

Мы занимаемся этим и, одновременно с этим, колоссальным количеством практических проблем. Устройство такой жизни, для того, чтобы оно не стало маргинальным, не превратилось чуть-чуть в цыганский табор, не приобрело вот такие черты, ну я не знаю, бомжатника, богемы требует огромных усилий. Это должно быть начинание, внутри которого будет место чистоте, строгости, качеству жизни, и именно это высокое качество жизни является, так сказать, нашей непрерывной, постоянной заботой. Забудете о высоком — провалитесь. Забудете о прозе жизни — тоже провалитесь. Люди должны стоять ногами на земле твердо, а смотреть в небо. Люди должны жить качественной жизнью и в практическом, и в духовном смысле. Здоровое, качественное питание. Экипировка. Забота о здоровье. То есть, люди защищены.

И полное равенство в оплате плюс постоянная взаимозаменяемость и несколько фронтов работы: интеллектуальная, жизнеобеспечение, работа. Вот это, все вместе, создает что-то новое. Это весело, интересно.

Повторю ещё раз. Мы, с огромным уважением относясь к опыту разных стран и народов по созданию общин, чутко реагируя на этот опыт, улавливая внутри в нём всё полезное что может быть, опираемся на самих себя — на собственную традицию. Но опираясь на собственную традицию, открывая какие-то новые страницы внутри истории существования различных коммун, мы одновременно задаёмся вопросом, а почему, почему в такой стране как Россия, со своим богатейшим опытом общинности ― я снова подчёркиваю ― досоветским и советским, очень разным, в стране, которая всё-таки действительно реализовала некоторые принципы коммунитарности, скажем, на деле ― почему в такой стране с её опытом не может быть больше коммун специфических (не копирующих чужой опыт, а опирающихся на себя), чем в том же Израиле, где израильские кибуцы, которые ориентируются на свой опыт и действуют, исходя из своей специфики, создают огромный интеллектуальный продукт — и материальный, и интеллектуальный, становятся реальным фактором даже и материальной жизни страны. Почему нечто подобное в XXI веке не может быть на своих основаниях и со своей спецификой реализовано в России?

Мы хотим развивать Север. Тут уже не будешь развивать так, как было. Никакие сталинские модели (я не говорю о том, не буду обсуждать) — они были великими для своего времени, но они абсолютно непригодны к нынешней ситуации. Нет этого крестьянского здорового рабочего населения, чтобы на нем все это таскать, да и невозможно это при этом уровне развития техники.

Там стоят самые лучшие компьютерные станки. Поэтому мы можем работать на экспорт с лесом, а на этих ленточных пилах ты этого не сделаешь. Если развивать север, такие малонаселенные районы, то это можно делать, только двигая такую коммуну, это должно быть таким походом таким внутренним, который надо обеспечить.

И ничто не существует плотно вместе без накаленной идеологии. Это — невозможно.

Что мы строим

ЭЖ: Но цель должна быть?

СК: Да, конечно.

ЭЖ: А цель — построение..?

СК: Цель — построение вот этого уровня. Вот у меня есть твердое убеждение в том, что как в итоге должна выглядеть Россия и будет выглядеть. Такая власть, другая — не имеет никакого значения.

Национально значимые ресурсы, которые дают большой доход и являются, фактически, наследством поколений, которые на своей кости их построили, будут национализированы. В этом нет никакого экстремизма. Они будут национализированы. На эти деньги будет создан государственный уровень экономики. Это будет образование, культура, армия и все прочее. Это будет госжизнь. Назовите ее госкапитализм, как угодно. Это будут качественные квартиры, это будут большие оклады и все прочее.

Ниже этого уровня жизни будет широкая рыночная жизнь, которая будет освобождена, отчасти, от тех тисков, в которых она сейчас существует. Если люди не разрушают страну, не торгуют наркотиками, не занимаются порнографией — почему нет? Почему надо, чтобы государство лезло в каждый ресторан или кафе, или неизвестно еще куда. И даже крупные предприятия, которые созданы.

Тяжелые районы должны развиваться за счет концессии «50 на 50».

А сверху над этим должен быть интеллектуально-общинный уровень. Вот этот высший. И ни на что большее мы не претендуем. Это называется — многоукладная экономика. Она есть экономика будущего, России придется ее создавать. Она не сможет в один уклад уложить себя. Смешно говорить об этом. Это рано или поздно будет обнаружено.

А вот людей для этих укладов, как раз высших, их-то и надо готовить. Чуть не сказал «производить». Их-то и надо готовить.

ЭЖ: А, может быть, и производить, потому что если не это поколение встанет у руля, то уже те, которых вы здесь произведете.

СК: А я не знаю, что будет. Я не знаю, что там будет. И если в той культуре, которую я вижу сейчас как массовую, эта молодежь заступит к атомным станциям, мы не гарантированы. И мы не понимаем, как реально интеллектуализировать производство. А это нужно делать.

Поэтому, моя мечта здесь, конечно, и о высокоинтеллектуальном производстве, и об интеллектуальной высшей жизни, и я хочу, чтобы здесь был университетский городок, вокруг которого вращается промышленная среда самообеспеечения. Люди снимают фильмы и уже неплохо снимают. Их учат и на операторов, и на дикторов. Мы здесь заняты всерьез будущим.

И это занятие не противопоставляем ничему из того, что происходит, кроме господина Навального и всего прочего, потому что там речь идет о разрушениях. А если речь идет о созиданиях — ну почему, пусть каждый созидает на свой манер. Пусть этот Навальный попробует что-нибудь создать. Это же постоянное какое-то желание: «А давайте нам власть, тогда мы насоздаем». Потом оказывается, что ничего не создают. Ну, создайте сейчас! Россия — место любого свободного социального творчества.

Мы уважительно относимся к местной власти Костромской области, они к нам относятся уважительно. И внутри всего этого дела, уверяю вас, проблем хватает, как только начинаешь заниматься делом. И вот это дело — очень важное.

А теперь, когда приезжают сутевцы сюда, они не только имеют хороший палаточный городок, хорошие возможности питаться и интересные программы. Они имеют еще и некоторый авангард в лице этого поселения, которые говорят: ребята, смотрите, что можно делать. Вот это и это. И люди идут за ними. Это не означает, что это какая-то элита. Это такие же братья, люди, которые ведут эти же братские отношения со всеми, кто сюда приезжает. Но они просто показывают личным примером, что может быть.

Элина Жгутова, корреспондент

Статья на eot.su

Последние записи в журнале

Календарь

Октябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner