?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал взят у Суть времени Пермь в «Пермь-36. Правда и ложь» Часть 3

Начало интервью

Часть 3. Тюремная больница в СССР и другие «гримасы тоталитаризма» (интервью первое, продолжение)

Как «уничтожали» заключённых.

Теперь о том, что «мёрли как мухи». Туберкулёз — это вещь очень тяжкая. Во-первых, в условиях зоны объективно существует тенденция к развитию лекарственно-устойчивых форм. Они не только в зоне — в любых лечебных учреждениях развиваются, но там у нас это был бич в известном смысле, потому что многие не хотели лечиться. Не хотели потому, что когда у них кончался срок наказания, они, выходя на свободу, имели большие льготы по жилью и т.д., получали путёвки в туберкулёзные санатории и т.д. Короче, можно было вполне успешно спекулировать этим заболеванием.

В 67-м году мы открыли отделение лёгочной хирургии. В области оно было третьим по счёту. Первое незадолго перед тем начало, хотя и с перебоями, функционировать в областном диспансере. Второе — в Березниках, небольшое отделение — на 25 коек. Третье было наше. Поэтому мы с другом, Скобелевым Евгением Павловичем, поехали на специализацию в Свердловск, прошли её в Институте туберкулеза. Полгода специализировались, потом открыли отделение, оно заработало — и сразу смертность пошла на убыль.

Так, в 65-м году абсолютная цифра была 55 смертей. В тот год, когда открыли отделение, было уже 24 случая, потом — 11, если мне память не изменяет, а потом — 3, 4, 5. Это на 500-600 коек. И в дальнейшем, например, только за 10 лет, с 84-го по 93-й год, смертность в больнице снизилась в 11 раз. А эту цифирь ведь с потолка не возьмёшь! Если бы это произошло в минздравовском диспансере, образно говоря, увешали бы медалями вплоть до лопаток! Но нас этим не баловали особенно. Правда, мне звание «заслуженного» дали.

Я вовсе не хочу сказать, что всюду и всегда была полная идиллия. И эпидемии были в лесных подразделениях — например, брюшной тиф. В нашей больнице долго тянулась цепочка инфекционного гепатита (болезни Боткина). Конечно, огромное большинство больных излечивалось, кто-то и умирал, но общая тенденция отнюдь не имела тенденции к ухудшению или чего-то подобного, чтобы набрасываться сейчас, задним числом, на всю отлаженную систему ИТУ и ведомственного здравоохранения.

Вот, два десятка лет назад был некий «правозащитник» Абрамкин (я давно не слышу его фамилию, наверное, уже достаточно заработал на лжи и теперь пожинает плоды — зелёную капусту), который в «Московском комсомольце» написал уйму антисоветских пасквилей, «антилагерных», можно сказать. Он писал (и не отсохла же рука!), а газета печатала, и люди читали, что система исправительно-трудовых учреждений специально (!) работала на уничтожение заключённых путём заражения туберкулёзом. Ни больше, ни меньше! И это печатали! А когда я попытался опровергнуть сию пачкотню и отослал доказательно аргументированную статью в редакции шести центральных газет, включая тот же «МК» и лже-«Комсомолку», они даже не отозвались. А уж опубликовать — куда там!


Абрамкин В.Ф. — правозащитник, член Московской Хельсинкской группы

А где, вы думаете, появился первый лазерный скальпель в Пермском крае? Представьте себе — в Мошевской больнице, у вашего покорного слуги! Это было в 80-м году, причём по инициативе только что назначенного начальника управления — тогда полковника — В.И.Сныцерева. Мы потом установили прямой и постоянный контакт с профессором Черкасовым Владимиром Аристарховичем, а до него долгое время с нами работал профессор В.В.Малов, зав. кафедрой туберкулёза медакадемии. Но Малов — это терапевтическое направление, а В.А.Черкасов — хирург, причём хирург — поистине от Бога, а нам именно в этом качестве он и был нужен. Много лет мы постоянно работали в одном направлении, и под его научным «зонтиком» врачебная деятельность получала совсем иные характер и колорит, она осуществлялась в ногу с жизнью. Мы приглашали Владимира Аристарховича на самые сложные операции, и он приезжал, оперировал. А это ведь какая школа для наших хирургов, какой стимул к работе! Регулярно приезжал он и с лекциями: раз, иногда два раза в квартал. Не лишним будет упомянуть, что начальник отделения лёгочной хирургии Брежнев Константин Николаевич, до фанатизма преданный хирургии, защитил кандидатскую диссертацию (научный руководитель — профессор Владимир Аристархович Черкасов, ныне почётный ректор Пермской Государственной медицинской академии).


Черкасов В.А., заслуженный врач России, доктор медицинских наук, профессор

Потом, с 74-го года по 90-й, за 16 лет, мы провели 6 областных и межобластных научно-
практических конференций, семинаров-совещаний и одну — Всесоюзную. Заметьте — не в Москве и даже не в Перми. В лесной больнице, в тайге! Всесоюзная конференция по лёгочной хирургии. Научное руководство обеспечивал, естественно, Владимир Аристархович Черкасов. Потом по сделанным на ней докладам был издан сборник. Вот, возьмём 88-й год: главный фтизиатр МВД А.Н.Стариков, зав. кафедрой туберкулёза В.А.Черкасов, наши врачи с докладами и т.д. А вот 90-й год, первое Всесоюзное совещание-семинар фтизио-хирургов: профессор Наумов из Центрального института туберкулёза Российской Федерации (Москва), тот же А.Н.Стариков, тот же В.А.Черкасов и ещё около 80-ти участников. Всего более 20-ти докладов. Так вот, если бы, как утверждал «правозащитный» пустобрех Абрамкин, существовала программа уничтожения заключённых с помощью туберкулёза, то проходили бы эти конференции под руководством учёных такого уровня?! Как на этот счёт мыслят «пилорамщики»?

За те же 10 лет, на протяжении которых в 11 раз была снижена смертность и в 13,6 раз — летальность, по Усольскому направлению, которое непосредственно курировала Мошевская больница, в 2,5 раза была снижена заболеваемость. Причём, под председательством заместителя начальника управления была создана ЧПК (чрезвычайная противоэпидемическая комиссия), она действовала много лет и рассматривала любые ситуации, связанные с возникновением инфекционных заболеваний, и реагировала на них немедленно (!).

Начальником управления в течение 10-и лет (1980 — 1990) был генерал Сныцерев Василий Иванович — за его голову, кстати, была определена цена в 200 тысяч советских рублей. Такую «честь» уголовный мир оказал за то, что он стал инициатором нового «витка» борьбы с организованной преступностью, поднявшей голову к 80-м годам.

Корреспондент: Кто определил?

Ковалёв: Сходняк воровской. По-моему, в Краснодаре. Причём, данное решение сливок уголовного мира союзного масштаба было отражено в печати (в частности, в газете «Неделя»). И это, как вы понимаете, не шутки. Публика, определившая цену, вряд ли могла быть расположена к юмору. Так вот, Василий Иванович, не имея, вроде бы, никакого отношения к медицине, провёл (ну, правда, по моему ходатайству, но, тем не менее, это не каждый руководитель делает) два оперативных совещания в масштабе управления с главным вопросом состояния туберкулёзной работы с приглашением врачей, начальников медчастей, заместителей начальников всех колоний по режиму, которые обеспечивали весь быт. И на этих совещаниях был утверждён целый комплекс противотуберкулёзных мероприятий, разработанный нами, врачебным коллективом Мошевской больницы.


Сныцерев Василий Иванович — генерал-майор внутренней службы, начальник Усольского Управления лесных ИТУ

И, кстати, насчёт лазерного скальпеля Василий Иванович Сныцерев лично договаривался по своим контактам, потому что этих скальпелей какой-то завод в Ульяновской области производил всего 300 в год, и они шли как в систему МЗ СССР, так и за рубеж. Так многие поверить не могли, что в Мошевской больнице уже работает лазерный скальпель.

Корреспондент: То есть операции проводились в лагере?

Ковалёв: Да-да, именно в лагере, конечно!

Вот для тех, кто обвиняет в убийствах — просто как иллюстрация — документик со всеми выкладками, заверенный всеми печатями.

Корреспондент: А что это такое?

Ковалёв: Это просто отчет о работе начальника Мошевской туберкулёзной больницы, имярек и т.д. Готовился мной к защите высшей категории по организации здравоохранения и потому прошёл серьёзнейшие фильтры. И этот отчёт — такая штука, в которой смерть не спрячешь. Если человек умер, или его убили, или что угодно — это сейчас прячут, могут закопать и забыть, в полицейских застенках замучить — и в лес вывезти... А в нормальной советской действительности смерть никуда не денешь. И все показатели — их не подтасуешь никак, потому что, если сегодня подтасовал — вылезет через месяц, и не объяснишь. Но тогда подобное и в голову не приходило — критерии оценок, побудительные мотивы были совершенно иными, сегодня они непонятны. Зачем было уважающему себя человеку, специалисту сознательно идти на позор? Это справедливо и для врача, и для кого угодно.

Когда хирургию открыли, начали осторожно, понемногу, а на пике её активности, перед «катастройкой», максимально было 206 операций в год. Это операции на лёгких, а ведь на лёгких, в грудной клетке, начали оперировать даже после черепной коробки: на черепе раньше, чем на грудной клетке! Это, в общем-то, очень объёмные, сложные операции. Ну, и кадры для этого растили, готовили.

Контролировали мы и приём препаратов. Этим же «баранессам» (через «а»), набросившимся на материал Ольги Волгиной, не объяснишь — почему. В диспансере больному дали таблетку, он её под язык положил и в первое ведро выплюнул. А у нас он пришёл, а наша сестричка: «Глотай и покажи, открой рот и покажи». И всё в конкретное время суток. Этот контролируемый приём был одним из сильнейших лечебных факторов, который никуда не денешь, поэтому нам никогда не было стыдно на разного рода высоких совещаниях и конференциях даже в сравнении с нашими диспансерами.

Скажу даже больше — причём с чувством гордости. В прилегающем к больнице регионе с годами сложилась устойчиво высокая репутация лечебных результатов больницы. Как-то в середине 70-х годов в Соликамске моя жена сидела в очереди к нотариусу и услышала в разговоре двух женщин: «Если хочешь его вылечить от туберкулёза, надо проситься в Мошевскую больницу».

В этой связи не могу обойти такой курьёзный случай. Примерно в 75-76 гг. (в феврале) из больницы освободился осуждённый Алексеев-Долматов с недолечённым туберкулёзным процессом и без определённого места жительства (по материалам личного дела — БОМЖ). По существовавшему положению он подлежал переводу в территориальный противотуберкулёзный диспансер, что и было сделано: его на больничной санитарной машине увезли в Соликамск. Через два дня мне позвонил начальник медотдела Усольского Улиту И.Т.Никитенко и попросил срочно выехать в диспансер, потому что медицинские работники там — в панике и не знают, что делать: сей больной учинил целый дебош, требуя немедленно отправить его назад, в Мошевскую больницу и заявив, что его вылечат только там, предупреждения о вызове милиции не помогают. Главный врач умоляет о помощи, поскольку Алексеев-Долматов намерен разговаривать только с начальником больницы. А сейчас, к моменту этих звонков, он в знак протеста против не понравившегося ему порядка в диспансере выбежал на улицу и зарылся в снег. Пришлось мне срочно выехать и улаживать конфликт, на что ушло не меньше трёх часов.

Не было редкостью и такое явление... Некоторые рецидивисты, потерявшие социальные связи и моральную опору в своей беспутной жизни, освобождались лишь для того, чтобы только отметиться «на воле», в скором времени, испытав первые же бытовые и материальные затруднения, они совершали преступления, чтобы вернуться на «казённые харчи». Порой эти преступления были просто смешными: один украл из магазина левый ботинок, другой проник в сельскую лавку, выпил пару стаканов водки и уснул — и т.д. Таким «штатным» у нас был на протяжении лет 15-и практически бессменный комендант жилой зоны В.Фролов, прекрасно справлявшийся со своими обязанностями. Шесть раз (!) на моей памяти уходил и приходил добродушный воришка Г.Гайсин — он даже, освободившись в 1980-м году, навестил меня, на прощанье, в больнице после аппендэктомии. (Уж не потому ли, господа «правозащитники», что ему не хватило «пыток» и «издевательств»?)

«На баррикады, уважаемые!»

Тот же Абрамкин, боюсь ошибиться, но, по-моему, на 13 ноября 93-го года через газеты «Московский комсомолец» и «Комсомольскую правду» назначил день массовых выступлений осуждённых («заключенными» официально не называли). И это публиковалось, а газеты ж выписывали!

А что такое массовые выступления осуждённых, я могу в двух словах сказать. В 15-й колонии в Соликамске (это был, наверное, 79-й год) взбунтовалась зона. Виновато, кончено, руководство — оно не может не быть виновато, раз допустили такое ЧП. Давали кое-какие послабления (например, кино сверх положенного), незаконные, непредусмотренные, особенно хорошо работающим, в том числе бригадирам. Но аппетиты растут — надо же когда-то и остановиться. Недальновидные руководители (в частности, начальник В.Дерош) попытались вернуть ситуацию к законной норме, но — увы!! Джина из кувшина выпустили. А те — привыкли! И тут, действительно — было достаточно спички. Кто инициаторы, понятно. Они заваривали кашу. Но в этот водоворот вовлекали совершенно невинных, а те не могли не участвовать, потому что их уже буквально под ножом гнали на это дело. Воспользовавшись разбушевавшейся и вышедшей из-под контроля стихией, наиболее злостная «отрицаловка» вырезала актив самодеятельных организаций. Ситуацию смог взять под контроль полковник Воробьёв: там даже один или два танка были задействованы: проломили зону, а также оружие — на поражение. Да, там были и убитые. Немного, но были.

Так из-за того, что происходило в Соликамске, и Москва на ушах стояла, и Пермь на ушах стояла — а ведь это только одна зона! И где была власть в 93-м году, и власть ли это, если она не могла понимать элементарной вещи, что такое призывы к массовым выступлениям в один день! Вот таков стиль деятельности так называемых «правозащитников», а фактически — злобных и безответственных провокаторов.

Ну и потом, когда началась так называемая «перестройка», с чего начали? Начали громить армию, громить МВД, громить КГБ — основные т.н. силовые структуры. Ведь дошло до того, что приезжает из отпуска офицер, из моих подчинённых, и говорит: «Кроме как на работу, я форму уже не надеваю. Ладно, у нас тут лесной посёлок, а в городе не появляюсь». Во Владивостоке тогда убили прапорщика, просто увидев на улице в форме, потому что психоз раздувался. Если мне память не изменяет, в Урюпинске, Волгоградской области, тоже какое-то такое убийство было. В общем, масса прошла таких случаев. В Намангане шестерых наших солдат сожгли.

И пошло это поветрие — брать заложников. То тут, то там — десятки были фактов. До этого за три десятка лет мы почти не знали таких моментов, а тут — пошло, словно с цепи сорвались. И у нас в больнице некий Жабин 15 января 94-го года склонил к этому преступлению ещё одного, молодого парнишку, и захватили троих медсестёр. Тех медсестёр, которые буквально выходили его, поступившего с тяжёлым, распространённым свежим процессом. А ведь на тот момент, между прочим, у «кровожадных» офицеров даже оружия не было. Табельные пистолеты были только у меня как начальника, у оперативного работника и заместителя по режиму — всё! И даже в тот момент, когда надо было действовать без промедления, оружие хранилось в роте охраны — пришлось послать офицера, чтобы он там его получил, и вести переговоры.

А ситуация... И сейчас вспоминать муторно. Вот дверь. Я стою с пистолетом перед дверью. За ней — этот захватчик заложников, и там же одна из медсестёр, он держит её перед собой. Действовать практически нельзя. Вообще-то — есть все основания, чтобы применить оружие, но, во-первых, это даже чисто психологически не так просто делать, правильно? Во-вторых, могла пострадать медсестра. Ну, чуть позже, в ходе переговоров, три офицера улучили момент, отвлекли внимание, сдёрнули крючок — ворвались и, в общем, освободили их. Между прочим, оружием послужило обыкновенное дровяное полено! Так вот ещё скажу — да, негодяям добавили срок, но кто-то их хоть пальцем тронул? И ведь эмоции могли сработать, но, Павел, не в моём присутствии — это знал каждый сотрудник. Не могло это быть и в присутствии, допустим, лесного полковника Н.П.Киселёва, которого я хорошо знал, да и многих других моих сослуживцев.

Вот тогда, у меня появились такие, знаете, мысли... Всю жизнь я отдал этому делу, и мне есть чем отчитаться. Причём, я это говорю с ретроспективным взглядом на конкретные результаты. Ведь получалось так, что мне, кадровому офицеру, сотруднику необходимейшей государственной службы, надо было как-то своим детям объяснять, что мы все не «чудовища»? Тогда я написал вначале большую статью «Проблемы и тревоги» — о том, что думает и чем живёт офицер пенитенциарной системы. Но её не опубликовали даже в нашем ведомственном журнале «Преступление и наказание», хотя вначале она была горячо одобрена (у меня сохранился этот редакционный отзыв). А потом — книгу «Душой и сердцем», которую удалось издать с помощью управления. Делал это для того, чтобы человек, которому этот материал попадёт, хотя бы задумался, а не просто слепо верил клеветникам-пустозвонам, безнаказанно резвящимся потому, что это модно, это хорошо оплачивается. К сожалению, такие книжки, как моя, не оплачиваются — они не выгодны. В этой книжке — просто взгляд рядового сотрудника изнутри. Конкретные факты.


Кампания по дискредитации, конечно, будет нарастать, это понятно. Уязвимые точки в этой службе есть всегда, в любой стране, и их просто не может не быть, потому что речь идет о социальной патологии, и не только социальной — здесь какую сторону жизни ни возьми, всё ненормально: и психология контингента отягощённая, и условия некомфортные, и защищать эту систему некому — её предательски делают боксёрской грушей всегда, когда это выгодно политическим спекулянтам.

Найти дохляка!

Корреспондент: Скажите, как был устроен быт лагеря, питание — за это цепляются. Говорят, питания никакого, люди сами себя съедают на таком питании и т.д. Насколько это соответствует действительности, как вы видели всю эту ситуацию?

Ковалёв: Когда я приехал на ту самую Першу, «тюрьму в тюрьме», в мои обязанности входило снимать пробу на основном пищеблоке, на небольшой кухне для бесконвойных и во взводной столовой. Там ведь что надо? Ложкой с черпака снял пробу — в баночку, в ящик, под замок. На случай отравления, чтоб была возможность, при необходимости, взять на исследование (хотя это, честно говоря, малонадёжный способ).

Так вот, на кухне, конечно, деликатесов не было, но первое блюдо было всегда: хоть щи, хоть суп, приправленный так или сяк, с поджаренным лучком — ароматы вполне влекущие к себе. Каши были, картофельное пюре. Жареная рыба — в то время вымоченная треска.

Мясная тушёнка, говяжья. Ну, о свиной и речи нет — всегда была дефицитом, и в магазине её было непросто взять. Так уж сложилось. Но попробуй не дать это контингенту зоны, если нет свежего мяса! Поэтому на складе всегда хранился неприкосновенный запас — до особого распоряжения. Что бы там ни было, но, если сегодня полагается по меню... А меню тоже не произвольное, оно же составляется, исходя из всех норм, и, поскольку оно утверждено и вывешено, то каждый заключённый своё право знает. А отступление, невыполнение — это ведь для каких жалоб повод! Поэтому тут был железный закон, писаный и неписаный: вынь да положи!

Взять хлеб. Поскольку основная масса всё же работала, осуществляла физические работы, поэтому лишнего хлеба не было, и на хлеб играли в карты. Это было. Но вот чтобы истощение по причине недоедания, чтобы я хоть одного за три года полечил или подержал в стационаре — увы, такого сказать не могу.

Корреспондент: А в Перми-36 потрясающе. Там сделан музей ГУЛАГа и репрессий. И там такая экспозиция: нарисованы картинки, карандашом, акварелью. На них люди-скелеты. Ну, «Бухенвальд»! А рядом фотографии с различных лагерей (с Перми-36 они не нашли) — обычные нормальные люди.


Таким показано состояние заключённых в музее Пермь-36

Ковалёв: Было ещё курьёзнее! В 86 или 87 году в Соликамске, на базе управления, снимался художественный фильм — пакостный, в «перестроечном» духе. Мой друг, который сейчас живёт в Перми, тоже пенсионер, номинально значился консультантом по этому фильму, хотя в этом деле не участвовал. Ну, там тоже «уголовщина» какая-то. У главного персонажа какой-то родственник оказался в Мошевской больнице, и он приехал по записке начальника управления. И по сюжету надо было показать вот эту «гадость», что там «заморённые» и «обиженные» со всех сторон. Так ведь не смогли же найти ни одного по всем лесным колониям управления! Вот такой курьёз — мы потом смеялись, хохотали над таким своеобразным дефицитом. Потом, говорят, генерал звонил лесным начальникам: «Ты что, не можешь найти ни одного дохляка что ли?.. Да как „нету“?»

На особо тяжёлых работах: на погрузке, на прямом лесоповале существовал ещё дополнительный паёк. Существенная добавка была. Стационарные нормы и амбулаторное питание — это у меня был очень сильный рычаг, присущий медикам. Даже начальник не мог поставить на это питание, не было у него права. А я мог поставить. Желающих, естественно, всегда было больше, чем предусмотренный процент от списочного состава, но те, кто нуждался, с учётом разумного чередования, такое питание получали.

Продолжение беседы с Владиславом Максимовичем читайте в следующем выпуске.

Вёл беседу и записал интервью
член движения «Суть времени»
Гурьянов Павел,
стенограмма — Гончар Олесь

Календарь

Декабрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner